Если в городе жить пешком…

Размещено

  >  |  |  |  |  |

«Хотелось разбудить город своими мыслями». Таким желанием объяснил Алик Якубович появившуюся этой весной в Нижнем Новгороде социальную рекламу. С рекламных щитов среди деловой суеты черным курсивом на белом фоне неожиданно – о вечном и важном: «Кем мы только ни хотели быть, а стали собой», «Время, потраченное на деньги, обходится слишком дорого», «Не надо бояться будущего, оно все равно станет прошлым».

Известный фотограф, поэт, креативный директор, создатель рекламных проектов и брендов на своем сайте назвал себя «поэт-фотограф». А еще на сайте написано: «Родился, живет и работает в Нижнем Новгороде. Лауреат международных и всероссийских конкурсов в области фотографии и рекламы, автор жанра акустическая фотография, в котором у него вышло четыре книги: «Нерастворимый кофе» (2006 год), «Летающие рыбы» (2008 год), «Начать бы всё с конца» (2010 год), «Лодка с голубыми глазами» (2012 год)».
Город для мастера фотографии – особое место и одна из главных тем. Город недавний. Город тающий. Город уезжающий.

Прогулки «За облаками»

Сейчас у меня интересная тема – это набережная, Нижневолжская. Я в ней сижу очень плотно. Просто гуляю. Меня в последнее время вообще интересует тема прогулки.

Есть такой фильм «За облаками» Микеланджело Антониони, где Малкович просто бродит с фотоаппаратом и о чем-то размышляет. Вот это моя специфика – думать. Я перешел на легкий фотоаппарат, я хожу каждый день, что-то снимаю. У меня есть такая физзарядка в Фейсбуке: либо карточку, либо текст я кладу пять раз в неделю. Это хорошо.

Когда снял и завтра куда-то там в прессу – это совершенно не мое. Я раньше жил в каких-то таких бегах. Получил Гран-при на «Кодекс мастер-классе», первом в Советском Союзе. Это было что-то невероятное. Потом меня позвали в российское информационное фотоагентство, и я много там узнал, открылось море возможностей для самореализации. Три года промотался, например, с крестными ходами по Кировской области, особая такая работа. И вот это: ты все сделал, отправил, а они там сами чего-то выбирают – не мое.

Сейчас я себе таких вещей не позволяю. Если мне это не интересно, пожалуйста, я все отдам, если мне интересны две карточки, я две карточки и оставлю, а остальное отдам.

Город, о котором мы сейчас говорим стал не интересен

Если в городе жить пешком, то все хорошо, все получается.

Можно писать, можно снимать. Надо вообще как-то научиться не спешить, выйти из этого состояния менеджера, состояния зарабатывания денег, из каких-то сверхобязательств перед неизвестно кем. Тогда город тебя примет. Конечно, город – это не та среда, которая была в детстве, когда вышел из дома, и уже начинается путешествие.
Хотя сейчас тоже в особом душевном настрое можно совершить путешествие по старым дворам. У меня вот оно каждый день совершается. Я иду пешком на работу, я иду на Ванеева, по Ломоносова, по Тверской, через парк Кулибина, по старой Звездинке. Конечно, эти дворы меняются. Но мечтать о чем-то среди них можно. В новые застройки я стараюсь не заходить, не появляться там. Это не мое пространство. Там нет деревьев, там очень много людей, поэтому это не мой город. Мой город – верхняя часть города, Свердловка, где я люблю бродить, ну и какие такие дворики, как на Почайне, под Кремлем, например.

Новые дома могут быть интересны, если я решу продолжать свой проект «Пацаны». Тогда я поеду в индустриальные районы, и буду снимать там битву людей.

Справка «Пригород-лайф»: проект «Пацаны» (один из проектов общего цикла «Легко ли быть молодым?»), законченный Якубовичем в 2009-м, состоит из 200 портретов молодых людей из районов. Выставлялся в Хьюстоне на «Фотовесте», в Центре современной культуры «Гараж» на Portfolio Review.
Алик Якубович: «Это просто такое исследование о жизни, об энергии молодых, которая никому не нужна». Проект состоял из нескольких: «Пацаны», «Девчата», «Поцелуи», «Обратная сторона стриптиза», «День ВДВ». Это о том, что людям тесно в городе. Прямо физически тесно, и они начинают, как собаки бездомные, отбивать друг у друга места»

Сейчас в подъездах не здороваются. Даже, где я живу, не больно здороваются, хотя у нас трехэтажный дом, народная стройка. Ну так, нехотя. Мы никогда так не жили. Я не сильно ностальгирую по советскому строю, больше, наверное, по тому возрасту, когда мы все были счастливы, но чтобы в подъезде не поздоровались! Тебя остановят и отчитают. Я помню это. Если что-то нужно, ты заходишь в любую дверь, и там тебе и попить дадут, и чаю нальют, если замерз (кофе тогда не было). И двери-то не все закрывали, а половина дома точно ключ под ковриком держала. Все об этом знали, и никакого воровства не было… А сейчас какой-то сложный город… То есть люди-то хорошие тоже, но город другой, может быть люди виноваты, может быть нет. Но я живу в своем городе, я не живу в том городе, о котором мы сейчас говорим. Он мне вообще не интересен.

Запретить строить в городе

Жалко город, честное слово, жалко. Власть должна уже как-то воспитаться, не все же коробками застраивать город. Стыдно. Надо просто запретить строить в городе. И надо кончать думать, что деньги это все, и думать, что после того, как они умрут, люди забудут, что они с городом сделали и простят за какие-нибудь хорошие дела. Я думаю, что это не так.

В принципе все просто. Взяли и отправили все административные учреждения куда-нибудь на Автозавод. И дороги будут лучше, а в Кремле надо делать историческую часть. Надо сделать велосипедные дорожки.

Слава богу, Рождественскую оживили. Надеюсь, Ильинку тоже сделают, как обещали.
Конечно, хорошо взять и построить жилой район какой-нибудь, «Дружба» или «Цветы». А дороги-то где? Метромост построен, а мы все равно все больше встаем в пробки.
Люди устают от города. Они чего пьют-то? Приезжают за город, и им сразу надо разрядиться.

Единственная форма родины

А пригород? Пригород это такая сложная история. Для советского человека пригород – это сад, куда родители всю жизнь загоняли копать землю. И конечно, в юном возрасте сад, кроме ненависти, ничего не вызывал. Но вот сейчас, в итоге-то, для моей мамы это единственная форма родины, которая у нее осталась. Не эти пятиэтажки, а дом за городом. Раз в неделю я ее туда вожу.

У меня очень много друзей, у которых есть вот эти большие загородные дома. Но я не понимаю, как это все может столько стоить! Какие-то невероятные цифры для Нижегородской области. Дома по 5, 10 миллионов! Что это такое? За эти деньги покупается в Барселоне квартира не на последней линии.

Я бываю в гостях за городом часто, и вижу, что это не очень отдых. Пьянка, баня, шумные, веселые гуляния, а там уже понедельник, надо домой ехать. И мне это не очень. Мне надо тишину, бродить по лесу.

Я вот мало видел спокойных мест, разве что у Сережи Шустова, который построил экспедицию** в Пустыни. Практика для школьников очень интересная, я отправлял туда своих детей. Ребята в день отмахивали десяток километров, изучали природу области, записывали птиц, на лодках сплавлялись, искали Софроновский*** монастырь, который никто не знает, а он есть, в лесу стоит. То есть там, действительно, большая насыщенная жизнь на природе. Мне знакомые предлагают сделать что-то подобное, поехать и купить домик, там и озеро рядом. Но я не очень представляю себе. Комары там эти, слепни, сколько они будут длиться? А потом, эти цены!..

И я тем не менее мечтаю жить за городом! Мотаюсь по миру. Бываю на океане, например, на Кубе или Ямайке. Там такие моменты испытываю, что мне не надо никаких городов, у меня есть утро, у меня есть вечер. Целый день там брожу по-настоящему, что-то пишу, снимаю. Конечно, жить надо за городом. Это во всем мире известно. Надо, чтобы из окна была река, а не блочные серые многоэтажки. Лес и вода – часть нашего организма. Прямо серьезная часть. Когда мы ее лишаемся, мы начинаем умирать потихоньку, физически и морально. Здоровье-то еще можно подправить, а душу сложнее.

Наверное, я бы жил так, но это дом, за ним надо ухаживать. Чтобы жить за городом, нужна инфраструктура, школа, детсады, больницы. Иначе не наездишься. Поэтому пока у меня это дело не стыкуется, хотя есть, конечно, уверенность, что доберутся и до нашей народной стройки, и нас свалят, и тогда придется уезжать.

Те, кто уехал за город, меняются. Это другие люди, совершенно точно. У меня есть пара, они владельцы земли в Арманихе. Олег Федорычев и его супруга Лариса Плашиль. Живут за городом, офис в городе. Они всегда улыбаются, и я не думаю, что они только, когда видят меня, улыбаются.

Справка «Пригород-лайф»:
** Полевой стационар в селе Пустынь, рядом со знаменитым Пустынским заказником, где доцент кафедры астрономии и истории естествознания НГПУ, писатель, художник-анималист, иллюстратор двух томов Красной Книги Нижегородской области организовал работу учебно-исследовательской экспедиция школьников.
*** Иверско-Софрониева Пустынь – небольшой православный женский монастырь Нижегородской епархии Русской православной Церкви. Расположен в лесу, в Арзамасском районе. Название Пустыни происходит от имени местного подвижника старца Софрония (Смирнова), основавшего эту обитель в 1908 г. году и почившего в ней в 1921 г.

В городе счастливых лиц нет, есть успешные

Мне ближе Павловское направление, Ворсма, Горбатов по самому высокому берегу. Пока это такие не городские еще заселения… Там есть старые кладбища интересные, можно вдоль домов гулять. Красиво. Там по-другому.

Я мотаюсь заграницей, но просто нет компании, чтобы нормально облазить Горьковскую область. Ветлуга – «кто сравнится с Матильдой моей?». Да и люди у нас живые, говорят на русском языке. Я ведь далеко езжу только потому, что мне для книжки нужны мои ровесники, чтобы они нормально выглядели, счастливо, одеты были по-человечески. Вот у нас таких лиц нету. Что там они в спорт-клубах качают, я не знаю.

Счастливых лиц нет, есть успешные. Успешные лица – они на фотографиях чаще такие бандитские получаются. Хоть и есть исключения.

Вот я и ищу счастливые лица. И в деревнях тоже. Мы с художниками: Леней Колосовым и с Таней Ильинич, снимали ложкарей, как точат ложки в домашних условиях. Мы приехали в Семеновский район, в деревню, а они от нас все попрятались, думали, мы налоговая. Люди перепуганы, они продавали эти ложки чуть не по 6 копеек за штуку, и еще прячутся при этом. Приезжают к ним какие-то москвичи, скупают мешками, за счет этого они в своей деревне и живут. Потом мы их, правда, разговорили. И нас пустили. Было хорошо, светло так, смешно… Очень красиво снималось: золотая стружка на фоне снега… Точат прямо в бане. Проект я пока из этого не сделал. Пусть лежит. Я не дозрел. Это было набегом, а я привык глубоко работать над проектом. Еду на Кубу, сажусь на берегу океана и думаю своего «Старика и море». Там, на Кубе, уже поэзия. Снимаю картинку конкретно под книжку. Старик и море – эта же тема меня не покидает. На Кубе с рыбаками как-то не сложилось, и здесь пока нет, хотя сам бог велел. Поэтому и хочу облазить область, здесь свои рыбаки.

Природа – это уже декорация

У меня серьезные планы на область, просто пожить. И честно говоря, не хочу привязываться к месту. А вот ездить, останавливаться, пожить у знакомых там.
Куда я отсюда в другую среду? Никуда я не уеду. У меня брат в Америке, я ни разу там не был и неинтересно. В Испании…, ну интересно как-то из окна автомобиля посмотреть поездить, побродить, повыпивать, поесть.

Что в коттеджах снимать? Нечего там снимать. Дома не обжитые. В них ничего нет, кроме приятного запаха дерева. Потом хозяева приезжают отдыхать, это не труд. А отдых у нас не очень прилично выглядит, как правило. Живописи световой там нет.
Нет, наверное, надо ехать за этим все-таки в живые дома, где люди живут, где у них какое-то хозяйство, где жизнь – это вот такой прямо труд. У них лица другие, глаза другие. Здесь же люди не успевают переключиться.

Но я не большой специалист по деревне. Мне проще в городе, в своей среде. Я ведь снимаю художников, поэтов, музыкантов. Я все понимаю, что с ними делать, как картинка складывается. Что касается деревни, это другое… Но я вытащу картинку безусловно. Сделать развернутый портрет писателя в деревне, который там живет, или народного поэта или какого-то ремесленника, наверное, проще на природе, пространства много. А здесь, в городе – куда здесь выйдешь?

Я снимал много людей на фоне природы. Есть длинная незаконченная тема – человек на фоне пейзажа, то есть маленький человек и большой пейзаж.

Природа – это уже декорация. Вот как для меня Нижневолжская набережная уже декорация, Чкаловская лестница, Гоголя – готовые декорации. Только подойди, когда свет нормальный. Ведь город весь расписан по свету. Я так просто никуда не хожу, я знаю где, когда, какой свет.

Но область – это мое будущее, я не зарекаюсь. В каком-то таком возрасте ты уже сформировался, чтобы чувствовать: это твое, это не твое, сюда надо ходить, а сюда не надо. Так что может оказаться, приедешь в какое-то село и почувствуешь, что твое и не жалко денег станет. Но не случалось пока.

…Построить свой поселок творческих людей

Я бы в Переделкино пожил. Не знаю, там сейчас осталось ли что. Я б пожил во времена, когда там еще рядом стояло общежитие Литинститута, когда там бродил Геннадий Айги, Назым Хикмет, они встречали пожилого Пастернака, который получил Нобелевскую, и признавались ему в любви. Когда там ходили в гости… Понимаете, я бы среди людей пожил.

Может быть, можно реализовать такую идею и построить свой поселок творческих людей. Многие художники уехали и живут за городом и нормально живут. Просто я к ним не ездил еще. Это целая история. Может, будет и тема, посмотрим.

С городом я пока не расстанусь, мне здесь хорошо. Я закрылся и меня нету, никто меня не достанет: телефон отключил, всем до свидания, ночевать здесь, гулять здесь. Ко мне сюда в мой подвал заказчик приходит, вот так садится за стол, кладет голову на руки, и его не выгонишь. Нет ни запахов, ни шума.

Жить в проекте

Я должен жить в проекте. Мне даже важнее жить в проекте, чем закончить его. Честно. Это важное состояние. И вот думать об этом, переключаться очень хорошо за городом. Неважно там, пьют, не пьют, уходишь, снимаешь. Когда я привез свою японскую серию, меня спрашивают «Где ты это снял?». Я говорю, да вон на Горьковском море. Я там провалился под воду и все снял. Очень красиво было.

Ехать снимать Нью-Йорк или Чикаго, например? Понимаете, американская школа фотографии – великая школа. Мы все-таки иначе воспитаны. Куда нам с ними тягаться! Они для того, чтобы войти в тему, такую мощную подготовку проводят. Они монстры. А мы языка-то толком не знаем. Что мы такие на улицах поснимаем?

Для меня главное – тема. И в фотографии, и в жизни, и в общении. Тема — это некий вектор, длина жизни, которая может и жизнь-то продлить на самом деле. Потому что тема несет за собой много нового, общение с новыми людьми. А общение с новыми людьми – это целая книга. Каждый человек может оказаться страницей, неважно, где это: на зоне или в селе. На теме можно сделать много хороших ошибок так, что отточишь руку, отточишь мастерство, отточишь композицию. Потом тема подкидывает иногда такие неожиданные решения, что думаешь – господи! Вот я сейчас прямо ностальгирую по советской фотографии. Потому что она не сильно отличалась от американской по своей структуре. Может, приметы того времени для меня теплые.

Я копаю эту свою историю счастья…
Мне в сегодняшней фотографии просто не хватает теплоты. Все эти войны, все эти жестокости. Я это давно прошел. Мне хочется, чтобы люди были счастливы. А что такое счастье, сейчас вообще непонятно визуально, понимаете? И вот я копаю эту свою историю счастья. Как-то стыкую с текстами, создаю книжки.
Тема занимает часть жизни, может 10 лет, может полгода. Какие-то темы остаются, какие-то уходят. Вот сейчас снимаю репетицию оркестра. У Феллини была «Репетиция оркестра», а я снимаю репетицию нашего губернского оркестра. Это ж интересно! Я знаю многих музыкантов из него, которые в конце 70-х – начале 80-х играли в ресторане «Нижегородский» песни группы «Чикаго». У них там какие-то свои отношения, они приходят в спортивных костюмах на репетицию с автозаводскими видосами. Это прямо такая штучка-то! Но к ней очень сложно подобраться. Не то чтобы люди недоступны, люди-то ко мне нормально, тема не очень пускает. Есть изобразительный ряд этих красивых духовых инструментов, свет красивый. Пока дальше не протолкнулся. Для этой темы я держу в голове американскую фотографию, советскую. Я еще с ними не разговариваю пока, они меня узнают, подходят, заговаривают. Но вот какая-то сложная тема. Я ее потихонечку ковыряю, снимаю. Где-то внутри у меня что-то теплится больше, нежели советское, нежели какая-то издевка над ними. Ну, жизнь, да, могли быть великими, не получилось в этой стране, а они все музыканты настоящие.

Есть такие темы, которые второй раз не пускают. В 80-е залез в медвытрезвитель, например. Тогда все было просто. Пришел в кино, посмотрел фильм Динары Асановой «Беда». И так нахлобучило! Все придумал, и решил снимать. У меня есть друг, который работал тогда в комсомоле, он позвонил в вытрезвитель и таким официальным тоном: «Здрасьте. Из райкома комсомола. К вам придет наш фотограф, который должен снимать борьбу с пьянством среди молодежи». Я пришел вот с такими волосами, в модной вельветовой куртке. А там же такой колхоз работал, ну там нельзя быть другим просто! Но они меня терпели. А потом нарвался на проверку, должны были арестовать уже, но мне просто повезло. Больше не получилось снимать. Хотя тему для себя как-то закрыл.
Собачьи бои была долгая тема. Я ее отснял очень плотно. Но до сих пор не печатал. Я не знаю, что меня тогда остановило.

Многие темы требуют какого-то осознания.
Я много снимаю людей в интерьере. Для меня это как бы очень важная часть человека – интерьер. Не все люди обладают интерьерами. Я вот иногда прихожу к девушкам с цветами и забываю, что я к девушкам пришел, начинаю снимать какие-то свои истории. Девушки начинают обижаться.
Везде есть дух и история. Люди намаливают мастерские, свое жилье. Вот там надо снимать. Там, где есть свет, есть и фотография.


comments powered by Disqus